Суббота, 20 октября 2018

Екатеринбург: +9°

$ 65,81 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 20.10.2018 € 75,32 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 20.10.2018
Brent 53,03$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 66 134₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 7,50% По данным ЦБ РФ.

Суббота, 20 октября 2018

Екатеринбург: +9°

$ 65,81 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 20.10.2018 € 75,32 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 20.10.2018
Brent 53,03$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 66 134₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 7,50% По данным ЦБ РФ.

Суббота, 20 октября 2018

Екатеринбург: +9°

$ 65,81 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 20.10.2018 € 75,32 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 20.10.2018
Brent 53,03$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 66 134₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 7,50% По данным ЦБ РФ.

Ольга Савельева: «Когда моя дочь оказалась в реанимации, мне пришлось решать, остаюсь ли я блогером»

×
Не принято обсуждать 15 декабря 2017 в 16:30

Ольга Савельева — о том, как стать популярным блогером сквозь слёзы, о фанатах и хейтерах, о благотворительности из эгоизма, о том, как глухота дочери научила её быть слышащей, и о своей первой книге «Апельсинки».

Ольга Чебыкина: Олечка, я давно тебя читаю, и вот мы встретились.

Ольга Савельева: Аллилуйя!

ОЧ: Мы со съёмочной группой пролетели две тысячи километров из Екатеринбурга в Москву ради того, чтобы поговорить с тобой. У меня спрашивали, что это за герой такой, чтобы ради него лететь в другой город. Ты блогер, но для меня ты социальный блогер, потому что ты про добро и помощь. И ты совершенно точно не фонд, ты человек, который всегда контактирует с другими людьми. Но кто ты на самом деле?

ОС: Во-первых, я хочу сказать тебе спасибо. Впервые ради меня целая команда людей пролетела много-много тысяч километров. Я не привыкла к такому вниманию, и я это очень ценю. Я в принципе пока не привыкла к людскому вниманию, хотя его становится всё больше, и я пока не могу сформулировать, какие чувства это вызывает.

Меня часто спрашивают, почему я не сделаю свой фонд. Я блогер с большим кредитом доверия. Это доверие я зарабатывала пять лет; я не могу подобрать другое слово, кроме «зарабатывала», потому что это была ежедневная сложная любимая работа. Причём работа, устроившись на которую, я не очень понимала, зачем это делаю. Я просто без этого не могла.

А потом я ощутила себя человеком, которого каждый день читает маленький город. У меня было тысяч 40 подписчиков. Я понимала, что 40 тысяч человек прочтут мои мысли, и это накладывало ответственность — я уже не могла написать какую-то глупость. А потом случилась история, в процессе которой эти 40 тысяч человек спасли — не могу другого слова подобрать — мою дочь. Теперь для меня их доверие — самое ценное, самое важное, самое хрупкое, но самое сильное, что я создала в своей жизни. Я несу ответственность за каждое написанное слово. При этом я стараюсь быть интересной аудитории, чтобы где-то они погрустили вместе со мной, где-то улыбнулись.

Я знаю, что мои рекомендации, мысли, слова вызывают у них ответную реакцию.

Знаете сколько у меня в личке писем, когда люди что-то хотят спросить и рассказывают семейные истории? «Оля, помогите мне, пожалуйста. Я на грани развода с мужем. Разводиться мне или нет?» Как можно дать совет незнакомому человеку? А потом я поняла: они со мной, в моём поезде, едут пять лет. Я им как подружка, я каждое утро вхожу к ним в дом, я вместе с ними пью кофе за завтраком и чай за ужином. И они ко мне приходят, потому что я ж своя в доску. «Разводиться мне с мужем?» — «Ну, давай, разводись».

Так что «социальный блогер» — абсолютно правильное определение. Я надеюсь, что это и дальше будет моя основная специфика деятельности.

ОЧ: Это теперь твоя работа?

ОС: Именно так. Я долгое время была чиновником, работала и прекрасно себя чувствовала. Блог возник из простой вещи: из декрета. Когда ты востребованный человек — у тебя клатч, два разрывающихся от звонков телефона, ты куда-то бежишь, тебя всегда все хотят, даже на праздники и ночью, ты кому-то нужна, тебе кто-то звонит, и ты в этом всём постоянно, и это твоя жизнь. А потом случается декрет, и тебя как будто выключают. Вторники становятся похожи на субботы. У меня начались фантомные звонки, когда мне казалось, что мне звонят, я бежала к телефону, и там не было неотвеченных вызовов.

И я поняла, что ничего не меняется, а мне истерически хочется жизни какой-то, драйва. Таким образом я пришла в блог и там завязла. Потом я стала понимать, как много можно сделать действительно важных и полезных вещей с помощью блога. Иногда одним постом можно спасти жизнь.

Я отслеживаю истории всех своих героев. Собрали на операцию, сделали операцию — что теперь? Реабилитация нужна? Я на всех подписана, я слежу за их судьбами… Мы одной девочке, Лизе, собрали деньги на титановый протез позвоночника, без которого она бы просто умерла. Сейчас я читаю её ленту и каждый день радуюсь и понимаю, что приложила руку к тому, чтобы человек просто жил.

ОЧ: Ты следишь за теми, кто выжил, кого ты спасла. А когда ты понимаешь, что вы сделали всё, но человек всё равно ушёл? Или, что ещё хуже, ушёл ребёнок? Это и ответственность, и твоя теперь уже боль, которую ты добровольно на себя взяла.

ОС: Однажды важный в моей жизни человек попросил меня написать про своего друга, который попал в беду. Его маленькая дочь — ей не было и двух лет — заболела очень страшным раком. Врачи этот рак упустили. Рак четвёртой степени забрюшинного пространства, который не вырезать, потому что надо вырезать половину человека… Я сказала: «Я буду про вас писать. Пришлите мне все лечебные материалы по вашей дочери, я со своими врачами посоветуюсь и к вам вернусь». Я ответственно к этому подхожу; мне не всё равно, про что писать, на что собирать деньги. Все мои знакомые врачи-онкологи сказали в один голос: «Оставьте ребёнка в покое. Ребёнок паллиативный, ребёнок не выживет, шансов нет. Пожалуйста, не мучайте её. Она думает, что жизнь — это капельницы и облучение. Дайте ей пожить без уколов».

А знакомый просит деньги на трансплантацию костного мозга, потому что в корейской клинике — в одной-единственной клинике во всём мире — сказали: «Привозите дочь, попробуем сделать операцию». И они за 900 тысяч рублей нанимают борт, потому что везти такого ребёнка сложно, и полетели в Корею. Это была сотая доля надежды — даже не на счастливый исход, а просто на то, чтобы продлить жизнь дочки.

Я во всё это всегда вникаю. Но я доктор Хаус в этот момент.

Я цинично настроенный бегемот, потому что когда читаешь по сотне таких историй в день, перестаёшь верить в здоровых людей. Я целыми днями читаю, что кто-то умирает, и у меня просто отключается эмпатия, я как будто читаю сводки новостей.

И я понимаю, что сейчас позвоню этому папе и скажу: «Я всё узнала; давайте не будем никого мучить. Какие трансплантации костного мозга? Я не буду собирать деньги». Мы с ним начинаем разговаривать, и я понимаю, что он не хочет слышать слово нет. Он не хочет смотреть, как умирает его ребёнок. И я осознаю, что не скажу этого. Потому что я уважаю его право до последней секунды бороться за возможность жить для своей дочери — не верить врачебным прогнозам, а верить в чудо. Я ему говорю: «Я про вас напишу».

Я абсолютно честно пишу пост: «Ребята, паллиатив. Паллиатив — это когда нельзя вылечить, можно только обезболить. Отказались все фонды, все больницы объяснили, что всё. Мизерная надежда на чудо. Не на выздоровление — на чудо. И бешеные деньги». 100 тысяч рублей собрать просто. А когда нужно 20 миллионов на мифическую цель, люди говорят: «О-о-о, наверное, нет». Но этот пост — это было потрясающе. Люди подумали ровно так же, как и я: кто мы такие, чтобы давать этому отцу советы, чтобы говорить ему «Оставь в покое ребёнка, пусть он умирает спокойно». Каждая копейка, которая тогда была собрана, означала: «Чувак, мы тебя так уважаем».

Благотворительность — это когда человек покупает у Бога право не быть на месте того, кто умирает. И это мощная поддержка: «Мы всё понимаем, и несмотря на это хотим дать тебе свои деньги, чтобы сказать: мы с тобой». И Ксюша, девочка, которую спасали, жива. По всем прогнозам её уже давно должно не быть. А она жива. Даже если, не дай Бог, она уйдёт, её папа будет знать, что он сделал всё. И это очень ценное знание.

У меня была такая же история про женщину, у которой был ребёнок со СМА (спинальная мышечная атрофия — прим.ред.). Дети с таким диагнозом не доживают до двух лет. И она знала, что её дочь Маруська не доживёт. Мы писали пост даже не о Маруське, а о том, как сдать генетический анализ, чтобы знать ещё на стадии зачатия: вдруг ты предрасположена, и с твоим ребёнком может случиться такое же. Перед публикацией Юля, героиня, говорит: «Оля, по-моему, я не хочу публикацию». Я спросила: «Правда не хочешь?» — «Не то что не хочу — я не понимаю, зачем это мне». А я ей говорю: «Юля, иногда «зачем» приходит чуть позже».

И мы опубликовали пост. Чтобы люди просто знали, что так бывает… Маруська не могла ни ручками, ни ножками шевелить, но интеллект у неё был сохранный. Она взрослая девочка, ей хочется играть. И я говорю: «Ребята, придумайте игрушки, которые она могла бы просто трогать». Потому что люди понимали, что помочь нельзя, но так хочется — хоть что-нибудь сделать!

Потом в Америке была изобретена инъекция, которая позволяет таким детям продлевать жизнь. Но в России она не сертифицирована. Стоит она 600 тысяч долларов, мы даже не пытались такие деньги собрать. Но вдруг Юля мне пишет: с ней связались из клиники, где изобрели эту инъекцию, и берут Маруську для клинических испытаний. «Возможно, мы сможем продлить Марусе жизнь». Мы так вдохновлённо поговорили — и через две недели Маруськи не стало.

Мы с Юлей встретились едва ли не в день похорон, и она мне сказала: «Оля, спасибо. Мне важно знать, что я сделала всё. Мой ребёнок пришёл в этот мир ненадолго, и я не могу это изменить. Но я сделала всё, чтобы дочка пробыла здесь максимально счастливой свои полтора-два года».

Эффект от «армии волшебников», как бы ужасно это ни звучало, не обязательно выражается в том, что мы смогли спасти жизнь. Иногда не смогли. Но мы всё равно дали человеку ощущение, что он не один. И это очень ценно. Иногда ценнее всех денег, вместе взятых.

ОЧ: Расскажи про свою дочь Катюню. Может быть, она была дана тебе для того, чтобы случились все последующие чудеса? Сначала тебе нужно было самой узнать, что помощь работает, а потом начать помогать другим.

ОС: Да. Я люблю говорить, что глухота моей дочери сделала меня слышащей. Я хорошо запомнила те ощущения. По уровню страха, по уровню обнажённости нервов это самое сильное, что я переживала в своей жизни.

Я хорошо запомнила ситуацию, когда Катюне было очень плохо. Она была почти в коме, без сознания. Я не могла спать, но при этом я должна была оставаться в полном тонусе. Мы лежали в инфекционной больнице, и оттуда не выпускают, но я сбежала, потому что поняла, что умру, если не выпью адски крепкого двойного кофе. Там от больницы буквально чуть-чуть до того места, где можно купить этот кофе.

И вот я иду — и поражаюсь тому, что вокруг течёт жизнь. Люди идут в магазины, переживают из-за пропущенных распродаж, из-за двоек в дневнике ребёнка; они смеются, они живут. А я иду, и вокруг меня как будто кокон из липкого непроходящего ужаса. Мне хотелось к каждому подойти и потрясти: «Ребята, как вы можете смеяться? Как вы можете вообще существовать в своих мирах, когда рядом происходят такие страшные вещи?»

Я хорошо запомнила это чувство: ты проходишь через адскую зону турбулентности, а другие люди через неё не проходят, и это как два мира. Поэтому каждый раз, когда я вступаю в очередной протокол работы с очередным своим героем, я подключаю свою сопричастность к этому всему. Я хорошо понимаю этих героев, особенно если речь идёт о болезни. Я проникаюсь их историей, потому что понимаю, как им страшно. Он сейчас борется с раком и не знает, сколько ему осталось. И он находит в себе силы не сдаться, находит в себе силы шутить, жить, вдохновлять своим примером других.

Если даже ты не знаешь, сколько тебе осталось жить, и, возможно, это не больше двух недель, у тебя всегда есть выбор, с каким внутренним ощущением ты живёшь. Сел ли ты на саночки и съехал в пропасть жалости к себе или ты показываешь всем: «Нет, ребятушки, меня просто так не взять. Так вы от меня не избавитесь».

Мне приходится иметь дело с разными людьми, и ситуации бывают двоякие. Последний мой герой, про которого я писала… Я очень люблю шутить, я вообще смешливая, хохотушка, и я обратила на него внимание, когда несколько человек кинули мне ссылку на него: «Посмотри, как парень с раком борется». У него все посты — с юмором. Он пишет о том, что каждый день может умереть! Это несмешно, ребята! А он шутит об этом постоянно. Он прямо так живёт. Это история про несломленность. Я не представляю, чего это стоит, и от этого внутри меня рождается такая прорва уважения, такое желание, чтобы он жил. Мне хочется порвать всё на свете, достать все на свете лекарства — только бы он жил.

А иногда… Однажды за одного мальчика впряглось человек 20: «Какой замечательный мальчик!» Я с ним созваниваюсь, чтобы понять, что он за человек, какой он герой, как он держится. Мы общались минут 40; все эти 40 минут я пыталась вытянуть хоть что-то про него, про личность. «У тебя же болит только утром и вечером; что ты делаешь целый день?» — «Ну, я болею». — «Как проходят твои дни? Ты куда-то ходишь, книжку читаешь?» — «Ну, я болею». — «Ты просто лежишь и ждёшь, когда заболит? Что ты делаешь?» — «Ну, сегодня ко мне приедут друзья». У него есть девушка; девушка работает. «Ты дом ведёшь? Ты к её приходу режешь салат?» Он говорит: «Я болею, я не могу резать салат!». — «То есть нельзя взять огурец, помидор и порезать их. Нет сил. Но приедут друзья, и ты откроешь дверь, ты посадишь их за стол, наверное, что-то поставишь на стол. Или ты просто чай кипятком зальёшь?» — «Нет, девушка всё приготовила». — «А ты что сделал?» — «Я просто болею», говорит мне он. И я ему честно отвечаю: «Я не знаю, что про тебя написать. Самое яркое, что в тебе есть, это твой диагноз. И это ненормально». И он мне говорит: «Слушай, ну ты же блогер, придумай что-нибудь. Просто деньги нужны». Это не история про осуждение. Легко рассуждать, когда у тебя ничего не болит, как надо себя вести, когда болит.

ОЧ: Ты в итоге про него не написала?

ОС: Нет. Я извинилась, сказала: «Я правда сочувствую. Я желаю тебе выздоровления». Я писатель. Я вообще ни разу не Бог, не врач. Я просто могу написать. Но что писать, я не знаю. Не хочу выдумывать. Я хочу писать про реальные судьбы.

ОЧ: Всё равно твоя рука, которая пишет в блог, это рука судьбы, потому что ты выбираешь, кому помочь, а кому нет.

ОС: Каждый день.

ОЧ: И я уверена, что помимо благодарностей и слёз счастья ты получаешь океан негатива.

ОС: Именно так.

ОЧ: Что с этим делать? Я тоже пытаюсь нарастить толстую кожу, но ничего не получается. Я хочу как лучше, а мне пишут: «Тупая журнашлюшка». И я плачу. Что ты обо мне знаешь? Я 16 лет работаю по 14 часов каждый день. Я не тупая.

ОС: Очень хорошо тебя понимаю. Я тоже в самом начале рыдала, не могла понять, за что. А недавно я узнала: есть статистика, что из тысячи человек, которые тебя не знают, тринадцать тебя заранее ненавидят. А вот отношение всех остальных ты уже сам формируешь.

И ещё у меня с детства осталось — в детстве меня не хвалили, и всё моё осознанное юношество, отрочество и дальнейшую жизнь я называю «поиск потерянных, недополученных «молодцов». Мне важно было делать дела, за которые меня хвалили, потому что социальная похвала возвращала мне ощущение, что со мной всё так. Я росла без родителей, и это сформировало во мне ощущение, что со мной что-то не так, что я какой-то бракованный человек, потому что нормальных детей никуда не отдают, от них не избавляются. И подсознание привело меня в благотворительность.

Нет более эгоистичных людей, чем те, кто занимается благотворительностью. Каждый, кто делает добро, делает это для себя.

Когда мне говорят: «Оля, спасибо, что ты это делаешь», я отвечаю: «Ребятушки, вы знаете, что мне это даже важнее, чем моим героям?» Я делаю то, что не могу не делать. Я делаю для себя. Сейчас я уже знаю, что я закрываю гештальты.

Когда я выбирала способ благотворительности, я пробовала себя во всём: ездила в дома престарелых, ездила к детям, делала субботники, занималась организацией массовых мероприятий. Выбрала школу-интернат для детей, оставшихся без попечения родителей, и думала, что сделала это по территориальному признаку: не так далеко от дома. А по факту — я только потом поняла: дети. Без. Попечения. Родителей. У них были родители, а они жили в школе-интернате. Блин, это же я! Я знала, о чём с ними говорить. Я их понимала как никто.

Там была девочка, которую пытались удочерить. Ей говорили: «Посмотри, какие замечательные родители». А она: «Зачем?» — «Ты будешь жить в доме, ходить в прекрасную школу». Она отвечает: «У меня есть мама». «Да, но твоя мама сидит в тюрьме. И ты живёшь в школе-интернате, потому что твоя мама не сделала ничего, чтобы в твоей жизни хоть что-то было. И она ещё долго будет сидеть». И девочка говорит: «Я мечтаю вырасти, получить профессию и работать, чтобы у меня была возможность купить апельсины и носить их маме в тюрьму, потому что я читала, что в тюрьме мало фруктов, а в цитрусе есть витамин C, а у мамы цинга».

Это урок безусловной любви. Сколько сейчас мам, свёрнутых на вопросе «Кажется, я плохая мать! Я так мало времени уделила своему ребёнку! Я же с ним не занималась по методикам раннего развития!» Я, когда это читаю, говорю — ребята, для ребёнка своя мама априори самая лучшая. 24 часа в сутки ты с ним или час в сутки ты с ним — всё равно лучшая, потому что это безусловная любовь.

Ещё одна моя любимая история — тоже про девочку и про мечты. Нам же кажется, что мечты должны быть такие красивые, неприступные, неисполнимые… Мы с девочкой сидим на скамейке перед школой-интернатом, болтаем. Я спрашиваю: «О чём ты мечтаешь, Катюха?» Она говорит: «Я мечтаю о штанах с висящей мотнёй». Знаешь, вошли в моду — как будто ты в штаны наложил. И я на голубом глазу ей говорю: «Катя, что это за мечта? Никому не говори, не позорься. Ты должна мечтать о кругосветном путешествии, о принце на коне, о мемуарах…» И она смотрит на меня: «Оль, я живу в школе-интернате. У меня вся одежда на вырост. Мне твои мечты на вырост не нужны. Можно мне мечтать о том, что у меня, блин, сбудется? Я хочу штаны с мотнёй». Я поразилась. Действительно, кто сказал, что мечты должны быть неисполнимые? Вот тебе школа мудрости — настоящей, житейской мудрости: ребёнок говорит — «Хочу, блин, штаны». Сердобольная тётя Оля тут же доехала до ближайшего магазина и купила Кате штаны.

Исполнение мечты — это ступенечка к понимаю того, что ты хочешь дальше. Ты начинаешь таким образом развиваться, ты идёшь наверх и узнаёшь себя.

Вот это мои самые ценные приобретения. Ты просто с кем-то болтаешь, а потом появляется ощущение, что тебя наполнили. Это дорогого стоит.

ОЧ: Многие занимаются благотворительностью, но ты держишься вне этого круга: «Ребята, я для себя, у меня комплекс недолюбленности, и мне нужно быть нужной. Это я из эгоистических соображений». Ты сразу решила в этом сознаваться? То, что ты сейчас говоришь, не принято обсуждать, в таком эгоизме не принято сознаваться. Другие благотворители, наверное, тебя не поймут и не одобрят, скажут, что ты им репутацию портишь.

ОС: Я разрешаю всем иметь свою точку зрения, потому что со всеми всё нормально. Эта точка зрения исключительно моя, и я не собираюсь претендовать на истинность. Но я подозреваю, что благотворительность из эгоизма относится ко всем.

Была такая программа «За стеклом», первое реалити-шоу на российском телевидении. Оно мгновенно порвало по рейтингам все передачи. Почему? Потому что там были обычные люди. Там люди косячат, ссорятся, ругаются матом. И ты узнаёшь в них себя и думаешь: «Блин! Да со мной всё нормально!»

Я, когда пришла в блог, поняла, что в этом будет моя фишка. Моя жизнь — это такое «За стеклом». Я честно говорю про то, что со мной происходит. Если я сегодня молодец и даю интервью в «Национале» с видом на Красную площадь, я, конечно, об этом расскажу. Но если завтра в магазине «Пятёрочка» у меня порвётся пакет, всё упадёт в грязь, и я буду ползать в пуховике, собирая пролившийся кефир, — это тоже буду я, и про это я тоже напишу.

Сейчас люди ходят к психологам и говорят: «Я листаю чужие жизни в соцсетях и понимаю, что со мной что-то не так. Все едят красивые круассаны, чекинятся в европейских аэропортах, ходят по конференциям и одеваются исключительно в соболя. Я хожу в драной дублёнке, мне коммунальный платёж пришёл на косарь больше, чем я рассчитывал, и вот это моя жизнь. Что со мной не так? Где мои круассаны, где мои чекины?» И из-за этого человек начинает комплексовать.

Я ещё пять лет назад решила, что я буду про честность. Все говорят: «Как у тебя получилось?» Да ничего у меня не получалось. Просто это единственное, что я знаю.

Если бы я разбиралась в ядерном синтезе, писала бы про ядерный синтез. Но я разбираюсь в Оле Савельевой.

Если я налажала, я скажу: «Ребята, я налажала. Дело было так…»

Самый сложный момент в моей «карьере» блогера — когда заболела Катя. Когда заболевает твой ребёнок и ты падаешь навзничь в колодец отчаяния, меньше всего хочется публичности. Хочется выключить этот мир.

Причём получилось как: нас госпитализировали, я с телефоном, и мне нужен интернет, чтобы решать какие-то вопросы, а он у меня постоянно вибрирует и разряжается через час. Это жизнь блогера. Я пишу пост: «Ребята, я понимаю, что у вас условный рефлекс: вы заходите на фейсбук, и там Оля Савельева. И вдруг Оли Савельевой нет, и вы, конечно, волнуетесь. Мы в больнице. Пожалуйста, не пишите, мне телефон сейчас нужен для совершенно других целей». После чего количество вопросов, писем, всего прочего увеличилось в два раза. Теперь они начинались с фразы: «Ты, конечно, просила не писать, но я так волнуюсь…»

В тот момент я чётко поняла: дорогая, сейчас у тебя очень важный рубеж, Рубикон. Либо ты бросаешь блог — либо остаёшься блогером, но тогда, будь добра, освещай свою жизнь во всех ипостасях.

И я тогда написала пост про яблоки и апельсины, про поддержку. Он стал очень популярным. Я сказала: ребята, если прямо сейчас кто-то из ваших друзей нуждается в поддержке, я расскажу вам об этом с другой стороны. Когда человек в беде, он мобилизуется и может точно сформулировать, что ему надо. «Дайте денег». «Оставьте в покое». «Привезите горячую еду, потому что я в больнице и жру непонятно что». Тут не до кокетства типа «Я напишу, что мне ничего не надо, а вы всё равно поможете». Вот этого — нет. Поэтому я пишу: «Дайте яблоко». А у вас есть апельсин, и вы говорите: «Возьмите апельсин». Вы почему это делаете? Потому что у вас есть потребность быть хорошим. Вы должны впарить мне этот апельсин, потому что тогда ты помог, ты хороший. Когда я лежала в инфекционной больнице города Балашихи, потому что мы до Москвы просто не довезли моего бьющегося в судорогах ребёнка, не надо мне писать: «Срочно вези в Израиль, там лучшая медицина».

Это худший способ поддержать. Когда я истерически нуждаюсь в поддержке, писать мне ценные советы — это просто дотапливать меня. Если я попросила не писать, не пишите. Не впаривайте мне апельсины.

ОЧ: То есть желание заниматься благотворительностью и эгоизм за ручки держатся?

ОС: Так и есть. Занимаясь благотворительностью, я одно время собирала вещи для детских домов. Там берут только новые вещи, а у меня была возможность собирать не новые, но в хорошем состоянии. А люди отдавали вещи с выпоротыми молниями и отрезанными пуговицами. Стоптанную в ноль обувь. Первое время я не знала, как на это реагировать. Может, было два пакета, один в мусор, один мне, и их перепутали? «Ну, это ж детям, у которых ничего нет». Почему вы так поступаете? В конце концов я поняла: человек отдал куртку, которой 48 лет и в которой он восемь раз покрасил дачу, — и он в этот момент благотворит! А зачем я буду ему мешать? Зачем Оля Савельева будет звонить ему и говорить: «Ты не благотворитель, ты п… плохой человек»? В какой-то момент я поняла, что с этим мне сложно.

Благотворительность — это когда ты отдаёшь то, что надо, а не то, что у тебя есть.

Добро — это бренд. Меня многие тыкают в это: добро должно быть тихим. «Что ты об этом звездишь? Молчи». А я не понимаю: почему нельзя говорить про добро? Я считаю, что я занимаюсь рекламой добра. И я в этом вопросе обалдеть как преуспела.

Каждый раз под Новый год я устраиваю акцию «Охота на бабушек». Смешная акция. Это очень легко: заходите в любой магазин, особенно какой-нибудь «Ашан», и там обязательно будет бабушка, которая над скумбрией зависает 20 минут, приценивается. Потом она над творогом повисит восемь минут, над батоном. Ты идёшь за ней, всё это берёшь, добавляешь каких-нибудь два новогодних набора, оплачиваешь и даришь ей на выходе. И мне обязательно напишут: «Боже, да это унизит бабушку», «Да это она не возьмёт»… Ну да, конечно; ведь гораздо лучше ничего не делать.

На лекциях я рассказываю про Ника Вучича, известного оратора, у которого нет рук и ног, и он без рук и ног обнял весь мир. Смотрите, какой жизнью он живёт. Он и летает, и плавает. Четверо детей. И у него нет рук и ног, ребята! Он не может даже покончить с собой, как хочется! Это история человека, доказывающая нам, что все наши страхи — в голове. И знаешь, что мне люди говорят? «П-ф-ф-ф. Потому что это в Америке».

ОЧ: Как, делая добро, не начать ненавидеть людей?

ОС: Крутой вопрос. Иногда я ловлю в себе признаки вот такого выгорания. Много энергии уходит на сопротивление. Я вынуждена каждый день выбирать, кому помочь, и кого-то я не выбираю. У меня армия волшебников или армия кошельков? И люди, с которыми история по разным причинам не пошла, решают, что я плохая, и не прощают мне этого. Они ходят в посты и уже про других героев пишут: «У меня такой же рак. Почему ты про него написала, а про меня нет?» Люди не прощают мне выбора.

Выбор — это самое адское. Нарядиться в мантию судьи и вершить чужие судьбы — это вообще не про ощущение власти, это про полное бессилие.

Хочется помочь всем. Но люди настолько нетолерантны к чужому мнению, настолько категоричны в своём непринятии инакомыслия… На этой почве возникало столько скандалов… Комментарий «Гори в аду» — это вообще самое сладкое.

ОЧ: У тебя есть армия волшебников и людей, которые любят и восхищаются. А есть армия хейтеров. И она растёт с каждым днём, с каждым выбором.

ОС: Именно так. Я не считаю хейтерами людей, которые говорят: «Как жалко, что у тебя всего один ребёнок-инвалид, а не два». Я считаю, что это больные люди, у которых что-то не так с психикой. Хейтеры — это те, кто пытаются меня учить, как оправдывать их ожидания.

Каждый раз, когда я ощущаю внутри себя предел, когда кажется, что всё, не могу больше — я спрашиваю себя: «Ты реально сможешь без этого жить? Тогда давай. Вот твой выбор». Конечно, я не смогу. «А тогда, дорогуша, ищи дополнительные резервы, чтобы как-то с этим взаимодействовать». И я их нахожу. У меня свои мантры. Когда люди пишут гадости, я понимаю, что они это про себя. Женщины, которые постоянно пишут, что я жирная, — ну, ок.

Кстати, иногда люди пишут: «Оля, я вас читаю, и в чём-то я с вами согласна, а в чём-то не согласна». Блин, это нормально. Иногда мне попадаются мои посты пятилетней давности, я их читаю и думаю: «Неправа». Это тоже нормально. Я за пять лет стала совсем другим человеком.

ОЧ: Как твой муж при всём этом?

ОС: Мне нравится его отношение. Я всегда согласовываю публикации с героями, поэтому посты про мужа я первое время приносила ему на согласование. А потом он сказал: «Оля, мне это не надо. Я даю тебе карт-бланш. Я знаю, что ты не врёшь». Я говорю: «Миш, я же буду писать не только про хорошее, я пишу про всё». Мы можем ссориться, мириться, у нас может быть всё хорошо, а может быть всё плохо. «Ну, ок», — сказал муж.

Люди понимают, что я это всё не выдумываю, и мой муж — существующий, реальный человек. Но он практически не бывает в сети, и его это не цепляет. Иногда он говорит: «Меня на улице узнают». Его узнают, спрашивают про меня. «Ну, как вы? Депрессию-то преодолели?» А он даже не читал тот пост. Иногда он мне говорит: «Ты предупреждай, про что пишешь, потому что меня спрашивают: «Ну чо, помирились?» — «А мы что, поссорились?»

ОЧ: Не могу не спросить про деньги. Ты богатый человек?

ОС: С удовольствием отвечу на этот вопрос. Я чиновник, и все мои доходы задекларированы.

ОЧ: Ты действующий чиновник?

ОС: Нет, я уволилась две недели назад.

Все думают, что я тайный подпольный миллионер. На самом деле это не так. Я владею стареньким «Форд Фокусом», которому десять лет. Все мои доходы прозрачны. Буквально две недели назад их можно было посмотреть на сайте министерства.

Хочу рассказать, почему я уволилась. Это к слову о хейтерстве. В какой-то момент просто ненавидеть хейтерам становится мало, они объединяются в стайки, и их количество переходит в качество. Есть такой сайт — не буду его называть, чтобы не рекламировать, — куда люди ходят профессионально ненавидеть блогеров. Если ты попал на этот сайт, это верный признак популярности. Я там тоже появилась в какой-то момент, и хейтеры начали искать, как мне напакостить. Они каждый пост рассматривают и обсуждают: «Да-да-да, вот она какая! У неё скоро презентация — а давайте придём и сорвём её!»

Потом они нашли мою декларацию о доходах. Не знали, что с ней делать, потому что они же надеялись найти мои тайные доходы, а у меня все доходы задекларированы. И вдруг нашёлся среди них один умный чиновник, который сказал, что в любом министерстве, в любом федеральном органе исполнительной власти есть отдел по обращению граждан, и он должен на любой бред в течение месяца в установленном порядке отреагировать. Поэтому можно набабахать 28 электронных адресов и писать: «Уважаемое министерство, обратите внимание: у вас работает распутница, развратница, мошенница!» И они стали этим заниматься.

Мои ребята, которые там работали, говорят: «Оля, мы, конечно, готовы отвечать. Это просто бюрократическая история — проводить по тебе постоянные проверки и писать им ответы». Я подумала: «Это бы имело смысл, если бы я собралась возвращаться из декрета на работу». И я призналась себе, что не планировала возвращаться. Чтобы не травмировать ребят лишний раз, я решила, что мне лучше уволиться.

И я увольняюсь. А я же была допущена до гостайны и была невыездная. После увольнения ещё в течение двух лет нельзя никуда выезжать. Но законодательство изменилось — и теперь два года считаются не с момента увольнения, а с момента, когда ты в последний раз ознакомился с секретным документом. Я с секретным документом знакомилась ещё будучи на работе, а в декрете я уже два года. И я коллегам говорю: «Я правильно понимаю, что прямо сейчас с телефона могу забронировать билет в любую точку мира и улететь, и ни с кем это не надо не согласовывать?!» И они такие: «Да!» И я: «Да ладно!!!»

В общем, я сегодня перед интервью оформила первый в своей жизни шенген! Я еду в Латвию на свои первые заграничные гастроли! Это я к тому, что иногда надо просто довериться Вселенной.

Теперь про деньги. Я, во-первых, написала первую книгу. Во-вторых, я делаю рекламу в блоге. Но у меня в блоге много и бесплатной рекламы, потому что я помню, что когда сама была маленьким стартапером и приходила к блогерам, про меня никто не писал. Я им отомстила: я стала блогером и пишу про всех (смеётся).

Все блогеры зарабатывают примерно одинаково: их пост стоит столько, сколько у них подписчиков. Рубль за подписчика.

Я обязательно тестирую то, что рекламирую, потому что несу ответственность за доверие своих читателей. Моя любимая история: «Протестируйте лекарство от храпа». Я говорю: «У меня муж храпит, давайте». Даю мужу таблеточку — храпит. Даю две — храпит. Даю три — храпит. Даю две недели — храпит. Пишу: «Ребята, он храпит». Они говорят: «Да понятно, что храпит, ничего не работает. Но мы тебе две цены дадим, а ты напиши, что работает». Я говорю: «Ну да, конечно, для меня же доверие аудитории, которое я зарабатывала пять лет, это же ерунда».

Когда случилась беда с моей дочерью и нам понадобилась большая сумма денег, блог у меня уже был большой. Я легко бы собрала три миллиона, для этого достаточно было бы одного поста. Но мне это в голову не пришло. Мы с мужем стали искать деньги по совершенно другим каналам, думали, что продать, как занять у друзей. Не то чтобы я прямо горжусь, но почему-то мне кажется, что это правильно. Это как раз история про то, что ты сделал сам. Если бы мы продали всё, я бы, конечно, написала: «Ребята, у меня просто больше нет, а мне надо спасти ребёнка». Но я должна была сначала сама решить вопрос. Блог помог мне связями, и это бесценная помощь. Это мой терапевт, и священник, и всё на свете — мой блог. Поэтому я рекламирую проекты, которые мне интересны.

Мне нравится, что реклама — это всегда про что-то новое. Новые эмоции. Людям не нужны вещи, люди покупают эмоцию. А я им её предлагаю.

ОЧ: Сказать, что ты заряжаешь, – это ничего не сказать. Ты вживую в сто крат круче, чем в тексте, уж прости меня.

ОС: Боже, мне все это говорят, а я всегда спрашиваю: «Почему вы так говорите?»

ОЧ: Это не потому, что ты плохой писатель, а потому, что ты гениальный и энергетически заряжающий человек.

У меня есть небольшой подарок: слезинка из розового кварца на тоненькой серебряной цепочке. Это символ проекта и символ нашего бытия, ведь плачем мы не только от горя, но и от радости. Когда ты плакала в последний раз и что за слёзы это были?

ОС: Я часто плачу. Иногда я даже думаю, что со мной что-то не так, потому что я могу расплакаться из-за пустяков. Последний раз я плакала вчера. Мы с ребёнком гуляли, купили продукты, шли домой, и это было тяжело нести, а я ещё была на каблуках. И мы идём и видим собачку. Я говорю: «Давай её накормим». Он говорит: «Давай». И тут выясняется, что мы не купили ничего мясного. И я понимаю, что передо мной дилемма: или мы с этими же сумками вернёмся в магазин и там купим мясное, или мы просто пойдём домой, потому что я устала. Говорю сыну: «Слушай, мы, наверное, собачку покормим в другой раз». И вижу четыре глаза: моего сына и собачки. И я беру сумки… В общем, всё мы купили, собачку накормили. И я плачу. Это были такие странные слёзы… С одной стороны, мне себя жалко, я так устала. А с другой стороны, я такая счастливая, потому что собачке было холодно, и сосиска ей была в тему.

И последнее, про мечты. Мы снимаем фильм по одному из моих постов. И у нас было так много проблем в процессе организации! Мы не могли найти локацию, не могли найти деньги… Но меня так вдохновляла эта история: настоящий фильм, по моему посту! В итоге мы всё нашли, пришли в первый съёмочный день на площадку. Огромная команда, двадцать человек, и всё по-настоящему, по-взрослому. Камера по рельсам ездит. И у меня просто слёзы благодарности, слёзы счастья. Я в этот момент как будто отделилась от своего тела, как будто не со мной это происходит. Такой непередаваемый кайф, когда сбывается твоя мечта, и ты находишься в эпицентре.

Рабочее название фильма — «Хрусталь». Есть такая киношная традиция, когда имена всей съёмочной группы пишут на тарелке, тарелку разбивает, и каждый берёт себе кусочек со своим именем. Мы разбили эту тарелку, и от неё откололся огромный такой кусок, на котором написано «Ольга Савельева», а от слова «хрусталь» осталось «усталь». И я поняла: боже, этот фильм всё про меня знает (смеётся).

Заметили ошибку в тексте? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии

Реклама
у Короля

Давайте мы вам перезвоним и расскажем, что и как!


Нажимая на кнопку ОТПРАВИТЬ, я даю согласие на обработку моих персональных данных

Будьте с нами!
×

Наш сайт собирает ваши метаданные (cookie, данные об IP-адресе и местоположении). Это нужно для его работы. Если вы против этого, то вам нужно покинуть сайт.

Принять и закрыть
×
Наверх^^