Суббота, 20 октября 2018

Екатеринбург: +10°

$ 65,81 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 20.10.2018 € 75,32 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 20.10.2018
Brent 53,03$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 66 134₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 7,50% По данным ЦБ РФ.

Суббота, 20 октября 2018

Екатеринбург: +10°

$ 65,81 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 20.10.2018 € 75,32 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 20.10.2018
Brent 53,03$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 66 134₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 7,50% По данным ЦБ РФ.

Суббота, 20 октября 2018

Екатеринбург: +10°

$ 65,81 Стоимость продажи доллара Официальный курс ЦБ РФ на 20.10.2018 € 75,32 Стоимость продажи евро Официальный курс ЦБ РФ на 20.10.2018
Brent 53,03$ Стоимость барреля нефти, в долларах. По данным Finam.ru Квартиры 66 134₽ Средняя стоимость одного квадратного метра на вторичном жилом рынке Екатеринбурга. Данные: Уральская палата недвижимости / upn.ru
Ключевая ставка: 7,50% По данным ЦБ РФ.

Радислав Гандапас: «Быть успешным и быть счастливым — разные вещи»

×
Не принято обсуждать 22 декабря 2017 в 19:18
В материале:

Радислав Гандапас

Бизнес-тренер №1 — про любовь, которая главнее бизнеса, про детей, родителей и друзей, про мотивацию — «как работать всю жизнь и не устать от этого», а также про создание музыкальной группы.

О самолётах и барабанах

Ольга Чебыкина: Радислав, в двух ваших самых свежих интервью, отвечая на разные вопросы, вы говорите про мечту научиться пилотировать самолёт.

Радислав Гандапас: Руки чешутся. Меня с детства готовили в пилоты, и я с детства свыкся с этой мыслью — что я буду управлять самолётом. Если в картине мира родителей мужчина — это человек, который сидит за штурвалом самолёта, то мальчик растёт с мыслью, что других вариантов нет. О том, что они есть, я узнал гораздо позже — и выбрал другой вариант. Тем не менее, незавершённый гештальт, видимо, остался. И, может быть, его нужно просто завершить и закрыть. А может быть, открыть новый.

Жена подарила мне на очередной день рождения курс по управлению легкомоторным самолётом. Без инструктора пока не взлетаю и не сажусь, но в горизонтальном полёте какие-то фигуры выполнять уже могу, пусть и не высшего пилотажа.

При этом ужас меня, конечно, охватывает, потому что в этой маленькой машине есть полное ощущение незащищённости. Я умом понимаю, что это относительно лёгкая конструкция, относительно мощный мотор, но здравый смысл всё равно говорит, что предметы тяжелее воздуха летать не могут. А я лечу, лечу…

Кстати, поуправлял ещё и вертолётом, был такой опыт. Самолёт мне понравился больше — и очень жаль, потому что вертолётная площадка находится в велосипедной доступности от моего дома, я при хорошей погоде могу на велике доехать до вертолётной площадки, поучиться управлять вертолётом. А до самолёта мне ехать 110 километров.

ОЧ: Ещё одно ваше хобби находится прямо за моей спиной. Это барабанная установка, на которой вы играете?

РГ: Да, играю. Вообще эти барабаны — удобный повод для small talk перед переговорами. Мы с вами находимся в переговорной комнате в моём офисе. Тут за столом оказываются люди, которые пришли о чём-то поговорить, и — «Ой, барабаны! А кто играет?» Слово за слово о музыке, и вот мы уже вошли в разговор.

Играю я реже, чем хотелось бы. Чаще играю на тренажёре — он почти не издаёт звука, и на нём можно отрабатывать основные удары. Ударная установка служит для того, чтобы получить удовольствие, аккомпанируя известным и любимым композициям.

Также нам с Володей Герасичевым удалось собрать группу музыкантов. Все они бизнес-тренеры, это было наше главное требование. Самая большая проблема была с басистом. Мы легко нашли гитариста — это Володя, легко нашли барабанщика — это я. Без труда нашли клавишника, потому что многие играли на фортепиано хотя бы в музыкальной школе, и этого навыка достаточно, чтобы реализовать его в игре на современном синтезаторе. А с басистом проблема. Его мы нашли буквально на днях. И на следующую неделю у нас уже назначена репетиция.

Здесь вы видите усилитель; он небольшой на вид, невзрачный, но этой мощности хватит, чтобы озвучить 600-местный зал. Хороший микшерный пульт — профессиональный, лучший в мире, который собирают в Великобритании, а не в Юго-Восточной Азии. Синтезатор Yamaha стоит на складе, чтобы не загромождать комнату. Гитаристы принесут гитары с собой, воткнутся в пульт, чуть выстроим звук — и пойдёт репетиция.

ОЧ: Это нереально круто.

РГ: Это ещё один незакрытый гештальт. Я играл в одной группе, затем в другой, затем в третьей, мы даже записали два альбома. Все мои друзья, которые играли со мной в группе, сегодня профессиональные музыканты, я один не пошёл в эту профессию. Я один играю в свободное от работы время, все остальные зарабатывают этим деньги. Мне вряд ли кто-нибудь когда-нибудь заплатит, но удовольствие я получаю необычайное. У меня ритмический слух лучше мелодического, и барабаны — это то, что нужно.

Это отличная медитация; вы не представляете, как можно выгрузить психику за 15-20 минут игры. В одиночку, оркестр не нужен.

ОЧ: Должна сказать: вы гораздо больше зажглись, рассказывая про барабанную установку, чем про самолёт.

РГ: Самолёт я только начал и до уровня удовольствия ещё не дошёл. Уровень страха уже пройден, но уровень удовольствия ещё не достигнут. Так в любом деле: напряжение — расслабление. На этапе обучения идёт напряжение, а когда навык освоен и вы выходите на уровень мастерства, приходит расслабление до ощущения полёта. Ощущение полёта за штурвалом ещё не достигнуто, за барабанами уже есть.

ОЧ: Какая классная и, казалось бы, невыполнимая идея про музыкальную группу из бизнес-тренеров. Вы же все суперзанятые люди.

РГ: Я думаю, главной проблемой будет синхронизировать время, поскольку наша профессия предполагает перемещения. Чтобы у четырёх музыкантов-тренеров совпали даты для репетиций — мы их будем на квартал вперёд прописывать. Хорошо, если получится две-три репетиции в месяц.

ОЧ: Концертную деятельность планируете?

РГ: Да. У нас уже есть конкретная дата. Конечно, это будут каверы известных композиций, вряд ли собственная музыка.

ОЧ: Сыграете только для своих — для родных и любимых?

РГ: Будет тренерская аудитория — запланировано некое мероприятие на тренинговом рынке, и мы хотим подготовить к нему небольшое выступление тренерским же составом.

ОЧ: Как минимум один раз вам точно удастся выступить. Если облажаетесь с музыкой, вам всего лишь скажут: «Фу, не надо больше так выступать».

РГ: Если мы облажаемся с музыкой, то всем всё равно понравится, потому что играют тренеры. Когда лажают музыканты — это лажа; когда лажают тренеры — это импровизация (смеётся). Когда мы начнём издавать звуки, которые между собой находятся в гармонии, это уже будет потрясение.

ОЧ: А почему с басистом такая проблема?

РГ: Их мало. В басисты никто не хочет идти. Гитарист — фронтмен: он блещет, он играет соло, его все замечают, девочки его любят. Барабанщик — неприглядная роль, потому что он всегда где-то сзади, закрыт фронтом. Но барабанщики придумали себе такие подиумы, на которые они размещают ударную установку под тем предлогом, что типа лучше слышно через головы; на самом деле они хотят, чтобы их тоже было видно. А басист — он и на заднем плане, и непонятно что делает. Поэтому в басисты мало кто хочет. И мало кто удерживается. Ну и ещё на гитаре можно поиграть одному, на барабанах можно, но один на бас-гитаре — это странно.

О работе и мотивации

ОЧ: Вот, кстати, про время и про сложность организоваться и заняться любимым делом… Наше интервью должно было быть во второй половине дня, но перенеслось на первую, потому что у вас возникла командировка в Тюмень.

РГ: Да, причём внезапно. Обычно так не делают. Скажем, у меня уже есть заказы на ноябрь следующего года. Когда кто-то обращается за неделю до мероприятия и говорит «Прилетайте на два часа», это сложно организовать. Но вроде успели, поэтому я улетаю в Тюмень.

ОЧ: Что может заставить вас изменить планы и напрячь вас и команду? Это только деньги? Или для вас до сих пор актуален аргумент про возможности, работу на перспективу и интересные задачи?

РГ: Вы не представляете, насколько важный вопрос задали. На него нет однозначного и короткого ответа. Вы не поверите, но я понятия не имею, какую сумму платит компания, к которой я лечу в Тюмень. Я понимаю, что это не меньше вот такой суммы и вряд ли больше вот такой, а сколько именно — понятия не имею.

Даже не знаю, оплачено это мероприятие или не оплачено. Мне до этого нет никакого дела, этим занимается команда.

Актёр, который принимает решение о том, чтобы быть занятым в некоем спектакле, — он задаётся вопросом, сколько ему заплатят? И задаётся ли им в первую очередь? Если ему скажут, что не заплатят вовсе, в каком случае он откажется?

В моей работе есть что-то от служения. Да, безусловно, она оплачивается. Но я лечу в Тюмень не потому, что денег не хватает. Хватает, но знаете, как человек устроен… Как совершенно правильно сказал Роберт Кийосаки, вы никогда не становитесь богатым, потому что ваши расходы тут же догоняют ваши доходы, как только доходы повышаются. У меня всё именно так. У меня четверо детей, и способы повысить расходы на них возникают в голове ещё до того, как деньги получены.

Моя мотивация состоит из совокупности разных факторов, и финансовый не на первом месте. Не скажу, что так было всегда.

Вполне нормально, когда на каком-то этапе развития карьеры деньги являются главным индикатором успешности и главной целью. Но на каком-то другом этапе деньги отступают на второй план и возникают мотивы более высокого и менее исчислимого характера.

Мне иногда предлагают промодерировать какую-нибудь секцию. Но я этим не занимаюсь. Есть прекрасные модераторы, прекрасные фасилитаторы. Они профессионалы, они этим зарабатывают. «Нет-нет, вас в нашей компании любят, мы бы хотели, чтобы модератором были вы». Но мне это творчески неинтересно. Я не люблю слушать других людей и передавать слово от одного к другому. Я люблю сам говорить, чтобы меня слушали.

Тем не менее, в Сколково я провёл фасилитацию некой сессии — и бесплатно, это был некоммерческий проект. Я провёл её с удовольствием, потому что творчески мне было интересно. Состав участников был потрясающий, это были люди мозговитые, авторы уникальных разработок со всего мира: гречанка, два американца, поляк, один русский, живущий в Америке, один русский, живущий в Москве. И вот эти люди подпустили меня управлять их дискуссией! Вот это было потрясающе.

Резюмирую — вам не понравится, но вы должны об этом знать: человек — это аксиома — не осознаёт своей мотивации. Поэтому вопрос к человеку, что им движет, почему он выполняет эту работу, это всегда попытка объяснить необъяснимое. Человек не осознаёт мотивации.

ОЧ: И даже вы?

РГ: И даже я. Я пытаюсь, но осознать её в полной мере не могу. Мной движут мотивы, скрытые в том числе от меня самого, от моего осознания.

Есть даже такое продолжение аксиомы: если человек осознает свою мотивацию, она перестанет им управлять.

О сериалах и работе до упора

ОЧ: Вы смотрели сериал «Подпольная империя»?

РГ: Я не смотрел практически никаких сериалов. Я посмотрел все сезоны «Физрука», потому что очень люблю Нагиева. Я считаю, что это лучший эксцентрик на нашем Олимпе. Нагиев остаётся единственным эксцентриком органичным, прекрасным, невульгарным, характерным и высокопрофессиональным. «Физрука» я смотрю, когда еду в машине: планшет трясёт, работать невозможно, можно только послушать музыку, аудиокнигу или посмотреть видео. От «Шереметьево» до моего дома ровно одна серия; так я смотрю по полгода 16 серий одного сезона.

Посмотрел несколько серий «Карточного домика»…

ОЧ: Не зашло?

РГ: Не то чтобы не зашло — я не смогу смотреть что-то, у чего нет конца. Авторы ни к чему не ведут. Это как встретиться поболтать. Если мы встретились поговорить — мы должны прийти к какому-то результату; если мы встретились поболтать, то у меня нет на это времени.

Я смотрел «Остаться в живых» и вдруг прочитал интервью создателей, в котором они сказали, что сами не знают, к чему ведут. И меня отрубило, я больше не смотрел ни одной серии.

И ещё я очень не люблю ружья, которые висят на стене, но не стреляют. В одной из серий там появляется белый медведь, проходит — и-и-и? Ничего не происходит. Потом находят какой-то самолёт времён войны — и он исчезает навсегда. Это шизофрения какая-то. Я перестал это смотреть.

Я спринтер, мне нужно всё одним куском. Мне нужно сесть и посмотреть фильм целиком. Либо мне нужно сесть с женой в избушке в Финляндии, растопить камин, наделать чаю, запастись едой, залезть под одеяло в шерстяных носках и посмотреть сразу семь серий. Потом пойти в сауну, немножко попариться, посмотреть ещё три серии и лечь спать. Проснуться, посмотреть ещё две серии и позавтракать. Потом посмотреть пять серий, покататься на коньках по озеру. И таким образом провести неделю. Вот так я могу посмотреть сериал. Темперамент такой.

ОЧ: От меня совет — «Молодой Папа»…

РГ: «Молодого Папу» я посмотрел. Ещё одно исключение. Настояла жена — она любит Джуда Ло. Я посмотрел этот сериал. У меня осталась масса вопросов, но осталось и ощущение потрясения самой работой, красотой в кадре, интересной линией сюжетной. Если будет продолжение, я с удовольствием его посмотрю. Но в тот раз я оказался планово в больнице, и у меня было три или четыре дня, за которые я посмотрел этот сериал.

У нас с женой такая манера: если кто-то валится в больницу, то, если это возможно по правилам больницы, вторую коечку ставят для здорового человека. Мы лежим там вместе — болеем или после операции восстанавливаемся — и смотрим в планшете сериале или те фильмы, которые мы должны посмотреть вдвоём. У нас есть фильмы, которые мы смотрим по отдельности, а есть фильмы, которые мы должны посмотреть только вдвоём, и мы этим занимаемся, валяясь.

ОЧ: Можете назвать несколько фильмов из списка «вдвоём»?

РГ: «1+1» посмотрели, причём дважды. Второй раз смотрели его, рожая четвёртого ребёнка. У нас уже были потуги, шла родовая деятельность, и оставалось 22 минуты до конца фильма. Не хотелось прерываться — мы отчётливо понимали, что досматривать будем спустя несколько дней. Нам говорили: «Всё, пора!» Мы говорим: «Ещё 22 минуты!» Поскольку это был четвёртый ребёнок, врач понял, что мама уже не пропустит момент реальных родов, и разрешил: «Ну ладно. Но потом сразу на стол!» И мы эпидуралку ставили в процессе — смотрели фильм и в позвоночник втыкали наркоз.

ОЧ: Я спросила про «Подпольную империю» вот почему: там есть главный герой, Наки Томпсон — бутлегер, глава этой империи. В какой-то момент он захотел выйти из дела, соскочить. Это ситуация, когда есть вход, но нет выхода. Даже если ты хочешь, ты не можешь уйти. Обстоятельства или среда тебя просто не отпускают, и выход только есть вперёд ногами. Иногда мне кажется, что из бизнеса, тем более персонифицированного, тоже нет выхода. Вы когда-нибудь думали про то, что когда-то нужно будет остановиться, что однажды вы просто не сможете, не захотите работать в нынешнем ритме, при такой степени публичности?

РГ: Это жизнь. Жизнь состоит из разных вещей: спорт, музыка, развлечения, работа. Работа у меня в топе самых приятных, самых лучших занятий в моей жизни. Она, несомненно, энергозатратная — это постоянные перелёты, и порядка 200 ночей в году я сплю не в своей кроватке, в спаленке, в окружении любимых людей, а в гостинице, которую не знаю. Постоянно другие часовые пояса: я постоянно встаю не в своё время, а раньше, потому что таков часовой пояс в том месте, куда я прилетел.

Моя работа энергозатратная, но она и энергоёмкая — она возвращает энергию так, как мало что возвращает.

Работа и любовь — две вещи, где отдаёшь энергию без остатка и получаешь без остатка.

И как же отмерять свой век до точки, когда мне надоест? Я буду держаться за эту работу, буду работать столько, сколько мне позволит здоровье. У меня есть коллеги, которым и 65, и 75, и 80+ лет, и они ездят по миру, выступают. Позавчера я смотрел Маршалла Голдсмита — ему хорошо за 70. Он полон сил, энергии, танцует на сцене, ему хорошо, я вижу, что он отлично себя чувствует. Не нужно останавливаться. Я вижу, что с годами приходит мудрость и способность в одно слово вместить смысла больше, чем в час говорения, игр и упражнений.

В моей профессии бесконечный ресурс для совершенствования. Я видел эту магию на Synergy Global Forum. Там было 19,5 тысяч человек в зале. Приехали звёзды моей профессии со всего мира. И они, бывало, что-то говорят, и я чувствую, что прямо накаляюсь от мыслей и идей, которые наполняют мою голову.

ОЧ: Я вас хорошо понимаю. Когда меня спрашивают, почему я выбрала жанр интервью, я отвечаю: потому что это профессия второй половины жизни. Чем больше будет на моём лице морщин, тем я буду мудрее и ценнее как спикер. И бизнес-тренер — это профессия второй половины жизни.

РГ: Хорошо сказано: профессия второй половины жизни. Другое дело, что в России в этой профессии в основном люди, проживающие первую половину жизни. Это специфика нашего рынка.

О работе как призыве в армию

ОЧ: Наверняка в вашей работе есть что-то, что вас тяготит и что вы делаете просто потому, что нужно. Аркадий Новиков в одном интервью сказал: «В моей работе 70% говна». Сколько процентов в вашей работе можно назвать таким резким словом? Что вас тяготит?

РГ: Этот процент есть, но мне трудно его назвать. Я построил работу следующим образом: я предоставил людям, которые помогают мне в работе, разгребать всё самостоятельно, а себе оставил только цветочки. У меня есть помощник Юра. Я понятия не имею, чем он занимается, но он делает всё, вплоть до того, что когда люди неделикатно себя ведут, например, в аэропорту, он просто руками разгребает людей, как ледокол, прорубая для меня путь, а я за ним с чемоданом проплываю. Он коммуницирует с заказчиками: кто когда платит, как согласовывается договор, на какие сроки берутся авиабилеты. Он всё это делает самостоятельно.

Есть целая команда, которая работает в непосредственном контакте с людьми до тренинга и собирает фидбэк после, решает другие вопросы: кто-то не доехал, «требуем вернуть деньги», «просим перенести», «просим зачесть эту сумму»… Всё это меня не касается. Я вычистил для себя островок, оазис, на котором цветочки, всё красиво, и рутина меня не касается.

Впрочем, я не исключаю, что люди, которые этим занимаются, не чувствуют, что в их работе 100% дерьма. Всё относительно.

Кто-то работает на снегоуборочной машине и кайфует, а меня можно туда определить как в тюрьму.

ОЧ: Вы счастливейший из работающих смертных.

РГ: Один из, но, прямо скажем, я к этому пришёл, как бы это пафосно ни звучало, через годы труда и лишений. Я многие вещи делал самостоятельно. Когда я приехал в Москву, то, чтобы сэкономить средства, чтобы не сдаться и не вернуться в родную Одессу, я даже в вопросах питания вынужден был всё тщательно считать. Я понял, что будет выгоднее, если я буду готовить сам, и научился готовить несколько простых блюд. Я снимал квартиру — не скажу, что убитую, но не в самом приглядном состоянии. Я сам её подкрашивал, подклеивал, что-то докупал, чтобы оформить себе жилище.

В тренинг я пришёл из бизнеса в 30 с лишним лет. К тому времени я уже имел пусть небольшой, но почти десятилетний опыт предпринимательской деятельности. Я уже понимал, что в бизнесе главная задача — делегирование. Ты должен постоянно передавать людям то, что есть, и двигаться дальше. Перепоручать, перепоручать, перепоручать и делать что-то более высокого уровня.

Мой офис работает без меня. Я появляюсь здесь пять дней в году. Более того, я не управляю работой офиса. (шёпотом) Я некоторых сотрудников не знаю, как зовут. И все эти люди каждый день качают эту фабрику, этот завод.

ОЧ: Это меня успокаивает и укрепляет мой дух. Я сама пока нахожусь в этом рабочем колесе, но в последнее время я стала работать меньше. Не могу этому нарадоваться.

РГ: Есть ещё одно ноу-хау, которое появилось по естественным причинам. На моём рынке есть сезонность: почти мёртвый август, почти мёртвый январь и небольшие ямки весной и осенью — они выпадают на пору детских каникул, когда люди стараются не планировать обучающие мероприятия. Мы идём навстречу этой сезонности и высвобождаем четыре отрезка в течение года, когда я могу побыть с детьми, затеять путешествие, подлечиться, если в этом есть необходимость, позаниматься спортом, реализовать что-то задуманное.

Можно терпеть довольно долго высокий, запредельный уровень напряжения, если вы знаете, что 27-го числа бах — и у вас две недели отдыха.

ОЧ: Вы часто рассказываете об этом: нужно как будто призвать себя в армию и знать, когда всё закончиться.

РГ: Должна быть чёткая дата. Как солдат ждёт дембеля, смотрит в свою записную книжку и понимает, что после определённой даты он выйдет за забор и никогда больше не вернётся в армию. Я вернусь к работе, но я знаю, что в определённый момент буду делать всё, что хочу — например, буду делать ничего. Или наконец пойду в кино. Я понимаю, что в ближайшее время я не могу пойти ни в театр, ни в кино: у меня либо самолёт, либо тренинг, либо что-то ещё. А очень хочется. Ну а после 27-го числа я буду ходить в кино хоть каждый день, хоть по два раза! У нас билеты куплены на десять месяцев вперёд. Мы с семьёй покупаем билеты, потому что мы знаем, куда мы полетим через десять месяцев. Если вы это знаете, жить легко.

А если напряжение очень высокое, и нет просвета, и нет ни малейшей надежды, что когда-нибудь будет иначе, психика может не выдержать.

О том, каково работать, когда жена — твой директор

ОЧ: Спрошу про вашу замечательную супругу Анну. Я с удивлением обнаружила, что она работает вместе с вами.

РГ: Она директор офиса, оперативный управляющий.

ОЧ: Так мы и узнали, почему эта огромная махина работает, и работает успешно. Спасибо Анне.

РГ: Спасибо Анне. Анна была и формально остаётся директором по продажам одной из крупных FMCG-компаний мирового значения. Когда она попала в первый декрет в нашей жизни, у неё было высокое эмоциональное напряжение, и у нас произошёл откровенный разговор. Она сказала: «Я не могу так жить, я решаю задачи не моего уровня сложности. Дом, быт, ребёнок… Я так не могу. Я привыкла нести ответственность за большие объёмы». Я говорил: ну успокойся, угомонись, ребёнок, ты нужна… Но эта лирика — она ни о чём.

Человека лечит работа, а безделье его убивает. Люди в походе держатся, а в отпуске у моря конфликтуют. Человек не создан для отдыха, не создан для комфорта; человек создан для борьбы и работы. Наша нервная система на отдыхе угасает.

Человек деградирует во время длительного бездействия. Мы эволюционно не подготовлены к отдыху.

ОЧ: Это и женщин касается?

РГ: Это касается человека как вида.

ОЧ: Просто некоторые женщины — «я не хочу ничего решать, я хочу платьишко».

РГ: Наша психика пластична. Если они будут не работать, то их психика адаптируется — она упростится. Количество нейронных связей уменьшится, и им станет зашибись. Они не то чтобы отупеют — просто они адаптируются под уровень решаемых задач. Муж будет приходить с работы и пытаться ей рассказать о своих планах, а она будет миленько смотреть и ничего не понимать. «А хочешь кушать, супруг?» И он вдруг поймёт, что между ними пропасть, что они живут на разных планетах. С другой стороны, такие союзы тоже жизнеспособны.

Короче говоря, у меня Аня с этим не смирилась. И не то чтобы у нас был какой-то план — просто получилось так, что я в то время менял помощниц. Аня не сказала «Давай я буду твоим помощником», не дай бог. Она сказала: «У меня есть время, есть возможность. Давай я буду покупать билеты, давай я буду переговоры вести». Она стала вести переговоры, договариваться, и всё стало складываться. И самое интересное, что эта деятельность позволяла ей быть дома с ребёнком, не вынуждала её ехать в офис.

Потом объём работы стал расти. Потом Аня придумала организовывать мои тренинги в Москве самостоятельно, не прибегая к помощи посреднических организаций, которые хотели нагреть руки. Она стала заниматься тем, чем никогда в жизни не занималась, – организацией ивентов. И у неё получилось. Мы сразу собрали 500 человек, хорошо заработали, и стало понятно, что для таких проектов нужна команда, что в одиночку это не делается. Она стала набирать людей, стала директором событий с моим участием — мы в Москве проводим пять-шесть в год. Уровень очень хороший, сервис отличный, качество высокое.

Но получается так, что люди работают, работают, потом на два месяца работа не бей лежачего, потом опять напряжение — и опять всё обваливается. Стало понятно, что команда должна держаться в тонусе, чтобы не терять профессионализма. Поэтому Ане пришла в голову идея привозить западных спикеров и проводить их мероприятия на том же высоком уровне. Но привозить не всех подряд и не только тех, на ком можно заработать, а тех, кто нам лично нравится. Мы никогда не покупаем кота в мешке, никогда Аня не привозит кого-то, кого она не знает лично.

Она увидела выступление Ника Вучича и сказала: «Я хочу его привезти в Москву, собрать ребят-инвалидов и сделать социальный проект. Может, выйти на госорганы, чтобы они нас поддержали. И чтобы треть зала — отчаявшиеся, может быть, дети-инвалиды — увидели парня без рук, без ног, и он вдохнул в них надежду». И Ник просверлил дырку в душу за пять минут выступления и дал мотивационный толчок, мощную эмоциональную поддержку.

Компания растёт, появляется всё больше людей. Мы уже не помещаемся в этом офисе; очевидно, будем переезжать в офис более просторный. Сотрудники уже сидят в переговорной комнате, даже в столовой.

При этом Ани хватает — и на четверых детей, младшему из которых два года, и на офис. Я не представляю, в каком напряжении находится её нервная система…

ОЧ: Вот у кого нужно обо всём спрашивать.

РГ: Мужчине проще. Мужчину интересует работа. Дети его не то чтобы не интересуют, но главное всё-таки работа. Если с работой окей, он всё остальное выдержит. Женщина так не может. Ей важно, чтобы и дома было всё на высшем уровне, и в работе всё было хорошо. А дом и работа часто находятся в противоречии. Ребёнок со слезами говорит: «Мамочка, заберёшь меня из школы?» — «Во сколько?» — «В 1:15». А у меня встреча за встречей, весь день расписан, школа в часе езды от офиса. «Я заберу тебя, доченька». И как это совместить? Папа скажет: «Доча, я не могу. Когда смогу, я тебя обязательно заберу. Целую, улыбнись, пока!» И поехал работать. Мама так не может.

У матери два сердца — одно дома, одно на работе. Иногда они движутся в разном ритме.

Непонятно, как она справляется. Но справляется.

Бывает, Аня говорит: «Всё, я так больше жить не хочу. У меня план: с Нового года мы снижаем активность вчетверо. Я буду работать три-четыре часа в день, буду проводить время с детьми, буду заниматься их развитием». И я такой: «Да, я согласен, поддерживаю». Но потом к Новому году она собирает команду и говорит: «Значит так. С Нового года мы растём в два раза. Будет набрана новая команда. План мероприятий будет в два раза больше, план продаж будет больше. Со следующего года — полная мобилизация, кто не выдержит — покинет команду. Желаю хорошо провести Новый год».

ОЧ: Если у людей поспрашивать, все скажут, что работать с мужем или женой — нет ничего хуже. Но вам это удаётся. Но ведь бывают сложности? Конкуренция, например.

РГ: Конкуренция не главная проблема. Проблема в том, что любая совместная деятельность предполагает конфликт. И есть культура конфликта. Можно принести конфликт домой и отыграться дома, если не удалось в офисе; так же конфликтные ситуации дома могут быть принесены в офис и могут сыграть роль… Это очень плохо.

Но есть и вторая вещь, которая ещё хуже: вместе находясь всюду и делая всё вместе, люди становятся родными. Они становятся командой.

А невозможно сексом заниматься с командой или с родным человеком.

Любовники это любовники, друзья это друзья, коллеги это коллеги. Если у босса и его ассистентки возник секс, то они уже любовники, и босс должен брать другого ассистента.

То же самое, если люди работают вместе. Невозможно сохранить сексуальную привлекательность, влечение, если этот человек — твой партнёр по мозговому штурму. Такая смена форматов серьёзно угрожает отношениям. Эти угрозы нужно осознавать. А если вам невтерпёж сотрудничать с друзьями или членами семьи, нужно постараться развести: мы вышли из офиса — мы не обсуждаем бизнес. Или: мы обсуждаем бизнес час, пока едем домой, но дома не обсуждаем.

Мы такого правила не вводили, у нас его не существует, потому что, бывает, в 7:20 утра Аня говорит: «Слушай! Идея! Я должна ей поделиться!» Она не может ждать до офиса, потому что в следующий раз в офисе мы встретимся в среду, потому что сегодня в 11:40 я уезжаю в аэропорт, а потом из Нижневартовска лечу в Сыктывкар, и только потом я вернусь. Нас спасает то, что я часто уезжаю, и в это время мы не коллеги — мы скучающие друг по другу супруги.

Людям, которые живут в браке, важно сохранять дистанцию.

Вы удивитесь, потому что считается иначе: нужно сократить дистанцию, стать настолько близкими, чтобы жить одной жизнью. Но такая близость лишает людей разницы потенциалов. У них пропадает влечение друг к другу. Нельзя этого допускать. Я об этом сам узнал сравнительно недавно. Эта тема меня живо интересует. Для меня наши с Аней отношения настолько важны, что я готов пожертвовать менее важными вещами. У нас даже есть договорённость: если бизнес будет мешать нашим отношениям, мы закроем бизнес. Мы поклялись. И бывало такое, что нам приходилось напоминать друг другу об этой клятве.

В моей жизни бывали случаи, когда я терял друзей из-за бизнеса. Позднее я восстановил эти отношения, но я понял, что дружба важнее бизнеса, и если они начинают конфликтовать, то лучше бизнес закрыть и сделать новый.

О семье и фамилии

ОЧ: У Анны ваша фамилия по паспорту? Она Гандапас?

РГ: Нет, у Анны её родовая фамилия, она Анна Видуецкая. Я понимал, что Гандапас — это не самая благозвучная фамилия, а Видуецкая — это капец как красиво звучит. Анна Видуецкая — прямо для артистки фамилия. У нас однажды возник об этом разговор. Аня говорит: «Слушай, я всё мучаюсь, не могу тебе этот вопрос не задать: почему ты не предложил мне взять твою фамилию, когда мы женились?» Я говорю: «Я проявил деликатность…» — «А я восприняла это как нехороший знак».

И когда дети рождались, я настаивал, чтобы у них была мамина фамилия, поскольку я в детстве с моей фамилией хлебнул горюшка.

ОЧ: Да что вы! У ваших детей фамилия вашей супруги?

РГ: Да, кроме последнего сына — он Марк Радиславович Гандапас. Марк носит имя Аниного папы и фамилию, доставшуюся ему от моего папы. Почему-то мне захотелось продолжения. В нашей родовой ветви, если я хотя бы одному ребёнку не дам фамилию, то она прервётся.

Меня это мало беспокоит, на самом деле. Я знаю, что у некоторых людей прямо мания: им важно назвать ребёнка в честь деда, отца, прадеда, дать фамилию. Но мне кажется, это пережитки прошлого.

Сегодня ваша успешность не определяется тем, какую фамилию вы носите, из какой вы семьи. Ваш успех — это дело исключительно вашего поколения.

Мы знаем детей миллиардеров, которые профукивают богатство родителей, и знаем детей никчёмных родителей, которые создают капитал и преуспевают.

Возможность остаться кем был до брака, то есть не стать за мужем, а стать с мужем вровень, как партнёр и равноправный член союза — в этом что-то есть.

ОЧ: В вашем случае вдвойне что-то есть: вы хотели предложить свою фамилию, но не предложили из деликатности, а Анна готова была её взять, но остались тем, кем была. И история с Марком — логичное продолжение.

РГ: Дело в том, что Марком Анна забеременела, когда ещё не вполне отошла от родов Стефании. Прошло чуть больше года, она кормила грудью, и нам говорили, что пока зачать ребёнка невозможно. Но это произошло, акушер сказала: «Вы что, верите в этот дурацкий миф?» Честно говоря, Аня рожала ребёнка за ребёнком, она пробыла восемь с половиной лет в декрете и в конце концов сказала: «Я больше не могу. Я очень надеялась, что докормлю Стешу и наконец займусь работой. Снова впрягаться во всю эту историю с родами — я больше не могу».

Я сказал: «Аня, ты помнишь, когда мы с тобой только встречались, то, обсуждая аборты поколения наших родителей, мы на волне пафоса всего этого разговора поклялись, что абортов в нашей жизни не будет? Мы поклялись. Неужели не хочешь… Марка родить?» А она очень любит своего отца, которого зовут Марк, он для неё во многом эталон. После этого ей стало легче эмоционально и психологически.

ОЧ: Быть молодым отцом в 50 — это прикольно.

РГ: Да, прикольно. У многих моих сверстников внуки старше моих детей. Но ту не нужно питать иллюзий «Ой, как прекрасно, тебе 50, ему два годика». На уклад жизни это очень влияет. У моих друзей, у которых уже взрослые дети, начинается вторая волна жизни. Они реализуют себя в том, в чём не успели или не могли реализовать прежде. А я, имея намерение и возможность, развожу детей по садам и школам и вполне могу из-за этого задержаться и выехать на работу не в девять часов, а в начале двенадцатого. И энергии уже не так много, как в 25, и на восстановление нужно больше сил. Хочется лечь спать пораньше, а невозможно. Я уж не помню, когда я спал столько, сколько захочется.

У нас дети, как назло, две совы, два жаворонка. Мальчики в 10 часов начинают клевать носом и просятся в кроватку, а в 6:50 Марк говорит: «Я наспался». А мы до часу ночи укладывали девочек, которые совы, и они могут проспать до 11.

ОЧ: А потом вашему младшему ребёнку будет 18, а вам под 70. Поколенческая разница.

РГ: Не думаю, что это так страшно. Ребёнок воспринимает это как норму. Когда я родился, маме было 20 с небольшим, отцу было около 40, и я понимал, что это норма. Моя сестра, которая младше меня на семь лет, родилась, когда отцу было 45, а это уже близко к 50. И для неё это норма.

Есть такая статистика, что у поздних детей более счастливая жизнь за счёт того, что родители становятся более мудрыми и воспитывают ребёнка более правильно; у них больше времени и больше финансовых возможностей. Наш старший сын Гриша учился в обычной школе, но многого добился благодаря своему характеру и настойчивости. Он изучил английский язык и со второго раза пробился в школу при конкурсе 17 человек на место. Эта школа из него все потроха вытряхивает, но он в ней учится и достигает многого. А младших детей мы можем в такую школу просто отдать за деньги. Гриша первый раз попал за границу — серьёзную, не Турция-Египет, а Европа — лет в 12. Младшие дети с двух-четырёх месяцев летают по Австриям, по Швейцариям, по Лондонам за нечего делать — для них это естественная вещь.

О родителях

ОЧ: Давайте поговорим про другое поколение — про наших родителей. У нас немного похожие истории. Мой отец вырос в деревне в обычной рабоче-крестьянской семье и вдруг придумал, что хочет стать лётчиком. Ваш папа жил в деревне и придумал, что хочет стать лётчиком. Они собрали туески и поехали поступать: мой папа — в Сызранское военно-воздушное училище…

РГ: Мой — в Армавир, в Оренбуржское училище.

ОЧ: Они уехали, поступили, и дальше у них сложилась карьера. Вы согласны с тем, что нашим родителям было в миллион раз сложнее, чем нам?

РГ: Конечно.

ОЧ: И вот этот рывок с туеском из деревни…

РГ: Без мобильной связи, без друзей и знакомых, без запаса денег, без кредитной карты — и это в четырнадцать лет! У нас четырнадцать лет — это ребёнок, которого в магазин нельзя послать без охраны. А тут ребёнок в четырнадцать лет берёт носимые вещи, краюху хлеба и отправляется в путь — пёхом, в грузовике, на попутках, не очень хорошо понимая, что такое город и в какой стороне он находится.

Мой папа доехал до ближайшего города и стал ходить, смотреть, куда поступить. Он закончил деревенскую семилетку — там был класс в шесть детей и один преподаватель на все предметы. В городе он поступил туда, куда его взяли, — в техникум торговли. Он не собирался заниматься торговлей ни единой секунды в своей жизни, просто там был кров, еда, давали какую-то одежду. Зацепился и, изучая предметы, которые ему нафиг не нужны будут по жизни, в свободное время заниматься авиацией. Три года он отучился в техникуме, получил среднее образование, необходимое для поступления в военное училище. Получая стипендию, откладывал деньги для того, чтобы была возможность поехать в Оренбург. В ОСОАВИАХИМе учился управлял самолётом. Отец приехал в училище уже с корочками ОСОАВИАХИМа: пилот. Пусть какая-то фанерная таратайка — но пилот! Ну как такого не взять?

Два года отец учился в военном училище, там была программа быстрой подготовки лётных кадров, потому что после войны нужно было их восстанавливать. И вот ему 19 лет. Галифе, мундир, фуражка набекрень, чубчик виднеется. Сытый, чистенький, в перчаточках, с довольствием, с каким-никаким жильём. В городе! А в городе — парк, а в парке — фокстрот. Мороженка — покупается за деньги. В деревне ж денег не было. Натуральное хозяйство. И вот в этом во всём он приехал на побывку к маме! Да мама там в обморок бухнулась, наверное, в этой деревне.

ОЧ: У вашей мамы шанса устоять просто не было.

РГ: Ни одного. Но мама вовсе не деревенский житель. Она впервые навоз понюхала, только когда папа привёз её в деревню показывать своим родителям. Мама из городской семьи. Родилась она в Подмосковье, в Солнечногорске, но вся её бабушкина линия — москвичи, московские. Садовое кольцо, Красные ворота — из тех краёв мамина родня.

Мама родилась в городе. Потом в возрасте двух или трёх недель от рождения она попала в Польшу, потому что там служил мой дедушка, и он забрал её туда, в Познань. Мама до семи лет росла в Познани в квартире, набитой антиквариатом, что греха таить — такие несанкционированные аннексии-контрибуции народа-победителя. Дедушка был офицер, полковник, получил хорошую позицию: комендант города. Семь лет в Польше: цивилизованный дом, двор, квартира, еда, гости, патефоны, подписные издания книг, хорошая одежда.

Потом — переезд в Куйбышев, в центр города. Чистенькая квартира, тоже ухоженная, нарядная. Дедушка был военный комендант города Куйбышева. Партийная городская элита была у него в друзьях. Огромная дача на Волге. Сад вишнёвый! И мама росла во всём этом. Она девочка-мажор. Друзья у неё были — всякие молодые блестящие учёные, дипломаты, барды всевозможные.

ОЧ: Дедушка, наверное, за голову схватился: дочь сошлась с лётчиком-истребителем, когда тут всё инженеры, учёные и дипломаты.

РГ: Есть нюанс, и не один. Да, мой отец жил в гарнизоне. Там даже воды не было. И мама должна была переехать вот в эти условия и там жить. И детей рожать.

Мама познакомилась с папой на танцах в доме офицеров — и, кстати, один из моих первых выездных тренингов прошёл именно в том зале в Самаре, где они познакомились. Наверное, папа был обворожителен. Наверное, закружил её в танце, и мама потеряла голову, объявила родителям, что свет ей не мил, если вот этот человек не станет её избранником. Говорят, это было очень сложное решение для её родителей: они ей прочили другую судьбу и другого парня.

С другой стороны, он офицер. Наверное, это и подкупило моего деда — насколько я помню, они хорошо ладили. У моего отца с нетворкингом всё было в порядке. Он мог поддерживать отношения. Хотя мой отец не заядлый рыбак, а дедушка наоборот, рыбак, мой отец ходил с ним на рыбалку. Они общались, курили, хотя отец мой и курил за компанию, под случай, а своих сигарет у него никогда не было. У них был контакт.

Думаю, что всё-таки офицерской дочери выйти замуж за офицера — это дело хорошее. Но он деревенский, тут свои нюансы. Но родители мамы как-то смирились.

ОЧ: И теперь у нас есть вы.

РГ: Вышла бы мама замуж за какого-нибудь дипломата — родился бы чёрт-те кто чёрт-те где. А так родился я (улыбается). И сестра моя прекрасная.

ОЧ: Конечно, какими бы мы ни были успешными, красивыми, счастливыми, я уверена, что от корней зависит многое.

РГ: Конечно. Мы же берём половину генов от папы, половину от мамы.

ОЧ: Что ваши родители вам дали такого, что вы — это вы?

РГ: Когда оба родителя — а позднее только мама — оказывались за одним столом, я всегда поднимал тост: «Дорогие родители, спасибо, что вы позволили мне быть мной. Спасибо, что вы не давили и не заставляли. Я не знаю, чего вам это стоило — смириться с тем, что сын офицера, выросший во дворе, где в каждой квартире офицеры, и все старшие сыновья в семье уехали поступать в военное училище — что этот сын пошёл поступать на филологический факультет. Ещё один шаг — и была бы балетная школа. Но вы позволили мне сделать мой собственный выбор».

Мне позволялось многое, и я не знаю, чем я это заслужил.

Я ходил на рок-концерты, после этих концертов нас заметали, и я сидел ночью в РОВД. Я и курил, и пробовал алкоголь в раннем возрасте — и мама и папа, конечно, распознавали запах. Но я приобрёл свой жизненный опыт. Я пробовал не потому, что мне запрещали, а наоборот, потому что я был волен это сделать.

Я общался с теми, кто не нравился моим родителям. Эти мои друзья бывали в моём доме, и родители оказывали им знаки внимания, проявляли гостеприимство — несмотря на то что личности этих людей вызывали у них неприязнь. Это родительская мудрость. Я этому учусь у них — и мне, кажется, удаётся.

Я был потрясён, узнав, что язык человека — предустановленная программа. Ваш ребёнок в три года говорит такие вещи, которые иностранец не скажет через три года обучения русскому языку. Язык предустановлен, его нужно просто разработать.

Так вот, мне кажется, что у детей предустановлен не только язык — там много чего предустановлено для той жизни, которую им придётся жить. Надо только прислушиваться.

Я счастлив, что родители дали мне возможность сделать свой шаг. Из моих друзей, которые поступили в военное училище в тот год, когда я окончил школу, никто не стал офицером, никто не прослужил всю жизнь, потому что начались сокращения вооружённых сил. Некоторые попали в горячие точки, были ранены и писали рапорты: «Я воюю против своего народа», «Я не в такую армию поступал», «Я не хочу больше служить». Они оказались выброшенными за борт жизни в 35, в 40 лет — без специальности, без средств к существованию, с семьями.

Мы должны научиться доверять детям. Их вынесет туда, куда надо. А вот социальная адаптивность — способность социализации у ребёнка — тем ниже, чем авторитарнее воспитание. Это аксиома психологии.

О деревьях счастья и успеха

ОЧ: Мне кажется, это полезно и важно. У нас разговор и про доверие, и про любовь, и про счастье получился. Счастье — мера успеха или неуспеха, не знаю…

РГ: Про успех столько сказано, и мной, и не мной. А вот счастье до сих пор не стало серьёзным объектом исследования и обсуждения. Как будто счастье — это такая опция: есть — повезло. Но какой смысл в успехе, если он счастья не даёт.

Я бы сказал так: дерево счастья растёт отдельно от дерева успеха, и нельзя плоды счастья пытаться искать на дереве успеха. И привить счастье на дерево успеха невозможно. Это два разных дерева.

Участникам тренингов я задаю вопрос именно из этой метафоры. Спрашиваю: «Зачем вы идёте на тренинг по успеху?» Люди кричат: «Чтобы быть счастливее!» Дальше спрашиваю: «А плоды дерева счастья, они какие на вкус, как вы думаете?» Все кричат: «Сладкие!» Я говорю: «А давайте подумаем: а с дерева успеха плоды какие на вкус?» И люди такие: «Э-э, горькие». А разве может одно дерево давать горькие и сладкие плоды одновременно? Нет, не может. Это два разных дерева, две разных культуры, и заниматься ими нужно отдельно.

Можно плодами дерева успеха удобрять дерево счастья. Нельзя за деньги купить здоровье — но можно свозить маму в Берлин на диагностику, чтобы её наконец поставили на ноги и перестали мучить дурацкими лекарствами. Нельзя за деньги сделать ребёнка счастливым, но некоторые детские мечты можно просто оплатить. Можно ребёнку устроить фотку с Майком Тайсоном. Вчера мой сын, который занимается кикбоксингом, сфотографировался с Майком Тайсоном. Я не платил за это фото, но я много работал, у меня есть авторитет в профессии, и я могу этот авторитет положить под ноги моему сыну. Я могу, несколько унизившись, попросить устроителей форума устроить моему ребёнку возможность встать на две секунды рядом с Тайсоном. У моего ребёнка есть фотография с королём Испании, с Майком Тайсоном и есть перчатка, на которой написано: «Гриша, с днём рождения! Побед во всём! Твой Владимир Кличко». И фотография соответствующая.

Родители могут свой успех положить в качестве удобрения под дерево счастья. А моё счастье — это успешность моих детей.

ОЧ: Вы счастливый человек?

РГ: Не скажу, что живу в постоянной эйфории, но в целом — чего бога гневить? Конечно.

Некоторые сделали неправильный выбор: они плодами счастья удобрили дерево успеха. Например, женились не на той женщине, с которой могли бы стать счастливыми, а на той, которая была дочерью научного руководителя. «И тогда её папа продвинул бы меня на какой-нибудь конгресс, симпозиум и сделал бы меня завкафедрой». Плоды счастья уже были, он держал их в руках — и положил под корни дерева успеха.

Люди удобряют дерево успеха, предавая друзей, выбрасывая их из бизнеса, чтобы вся доля в бизнесе досталась одному. Парясь в банях с людьми криминала, потому что эти люди криминала решают какие-то вопросы в высших органах власти. А потом жизнь проходит, и они спрашивают: «Я успешный. И где счастье?» Вон оно! Вон, рядом! Видишь деревце с оборванными плодами, засохшими листочками и ободранными ветвями? Вот это твоё счастье. Вот такое. Но дерево успеха ты отрастил ого-го. По нему можно высоко залезть — и повеситься.

Вот это мудрость, которую, к сожалению, я постигаю в 50 лет. Но при этом я думаю много часов каждый день, а большинство людей думает всего лишь несколько минут в день. И я могу додуматься до вещей, до которых другие люди додумались бы, но не доживут. Люди моей профессии — мы додумываемся раньше и предлагаем вам уже в готовом виде: нате, берите.

Заметили ошибку в тексте? Выделите текст и нажмите Ctrl+Enter
Комментарии

Реклама
у Короля

Давайте мы вам перезвоним и расскажем, что и как!


Нажимая на кнопку ОТПРАВИТЬ, я даю согласие на обработку моих персональных данных

Будьте с нами!
×

Наш сайт собирает ваши метаданные (cookie, данные об IP-адресе и местоположении). Это нужно для его работы. Если вы против этого, то вам нужно покинуть сайт.

Принять и закрыть
×
Наверх^^